жест. — И не сомневайся, теперь твоя жизнь станет другой.
Рузя не сомневалась — каждый новый кавалер изменял её жизнь.
Гольдман смотрел на эту девочку и мечтал сделать её счастливой. Он не знал, как добраться к её сердцу, к слову сказать, он и не собирался этого делать. Гольдман был уверен, что для любви женщины подарков и доброго отношения будет достаточно. И был прав! Рузя за свою молодую жизнь не встретила никого, кто бы хотел сделать для неё столько, сколько Рафик Гольдман. Она ни на минуту не усомнилась, что Рафик не врёт.
Солнце давно перевалило за полдень, облака стеклись к горизонту и окрасились в красноватый цвет. Рузя держала в руке тонкий бокал, смотрела на золотистое Токайское и ощущала себя королевой.
— В понедельник поедем в Закопане, — сказал Гольдман.
Он не спросил об этом Рузю, а просто поставил в известность. Ему даже не приходило в голову, что нужно спросить, а она может и не согласиться. Гольдману так необходимо было о ком-то заботиться, что желание это нестерпимо ныло в груди и требовало объекта для заботы. Фаня давно уснула в могиле, трепетное сердце Рафика Гольдмана жаждало взаимной любви, а тело — живой женщины. И если бы не Роза Зеленская, никакие проблемы сейчас не волновали Рафика.
«Паучиха так просто не отцепится. Теперь ещё и сыщик этот, Мрозовский, ходит рядом, вынюхивает. А документы, что Зеленский перед смертью оставил, надо бы припрятать — мало ли что… Лучше снести всё к аптекарю, уж он-то точно спрячет. Знает собака, чьё сало съел. А с Рузей мы на автомобиле доберёмся до Кракова, а там уж и до Закопане совсем близко, — Гольдман крутил элегантный руль авто и строил планы, — Там можно будет пожениться и вернуться домой».
Он решил, что уехать сейчас будет как раз то, что нужно.
«Horch» нёсся по просёлочной дороге, двигатель глухо рычал, облако пыли вилось позади подобно праздничному шлейфу; Гольдман был невозможно счастлив: его рука лежала на Рузином бедре, как верный знак близости и доверительного отношения женщины; соломенная шляпка, что он презентовал еще утром, скрывала глаза Рузи, делая её еще более загадочной. Гольдман поглядывал в квадратный вырез её платья, подмечая, как мелко подрагивает высокая грудь. Он улыбался и громко пел какую-то незамысловатую немецкую песенку, услышанную однажды на ярмарке.
* * *
Утром следующего дня Гольдман ехал во Львов. Он спешил, потому что была пятница, и если не застанет Мацея, уже вечером тот и деньги с земли не поднимет. Аптекарь был ортодоксален до зубовного скрежета: принимал Тору всерьёз, носил бороду и пейсы, цитировал Талмуд. Мацей Зинткевич носил широкополую чёрную шляпу, под которой всегда была бархатная кипа, плоская, сшитая из клиньев и с золотой нитью по краю. В субботу и в праздники Мацей обязательно надевал талес, поверх него жилет. Так вот, этот самый Мацей Зинткевич, владелец аптеки «Под венгерской короной», готовил для Зеленского нужные лекарства, а также смешивал яды. Последние использовались для лечения, но в редких случаях Зинткевич выполнял индивидуальный заказ и нарушал пропорции. Делалось это только для проверенных людей. Проверенным считался Рафик Гольдман. Именно поэтому Рафик и попался на крючок к Розе Зеленской. Он имел неосторожность выполнить просьбу Зеленского — взять записку, в которой указывались пропорции и отвезти Зинткевичу заказ. Аптекарь спокойно озвучил сумму, Рафик согласился, поскольку не знал стоимость наверняка. Выложив немалые деньги, он привёз пузырёк из матового стекла Зеленскому, получил расчёт и решил, что дело закрыто, покуда Розочка Зеленская не позвала его однажды на чай и не сообщила в конфиденциальной обстановке:
— Рафик, я очень уважаю вас, как нотариуса. Вы отличный специалист и наша семья нуждается в ваших услугах, — она пододвинула бумаги и попросила заверить их.
Гольдману было достаточно даже беглого взгляда, чтобы понять: дело пахнет судом и позором.
— Я, к моему сожалению, не смогу вам помочь, пани Роза…
— К вашему сожалению, пан Гольдман, вы не можете отказаться.
И она напомнила о флаконе с ядом.
В первый раз Рафик трясся весь день, потом до полночи наливался в кнайпе «Золотой дукат» пивом, а утром нёс к Зеленским заверенные документы.
Роза пригласила его на утренний кофе и с холодной улыбкой испытывала Гольдмана глубоким взглядом тёмных глаз. Гольдман вертелся как ужик, обжигался горячим кофе, а потом извинялся и спешил уйти. Фани об этих делах не знала ничего, да и сам Гольдман считал эти пугающие визиты дурным сном, стараясь забыть обо всём как можно скорее.
Дом на площади Бернардинской, где расположилась аптека «Под венгерской короной», утопал в листве старых каштанов. Гольдман заглушил двигатель автомобиля и открыл тяжёлую дубовую дверь. Массивная кованая ручка удобно легла в руку, отдавая скопленную за ночь прохладу. Он прошёл в полутёмный аптечный зал, сквозь густую листву каштанов и узкие окна проникал слабый свет, непривычные запахи окружали, забираясь в нос и под одежду. Гольдман сморщил лицо, представляя, что снова пропахнет аптекой. Вдоль стен стояли высокие шкафы с многочисленными выдвижными ящиками, каждый из которых имел белую эмалированную табличку с указанием содержимого на латинском языке.
— Доброго утра, пан Гольдман, — сухой голос Мацея Зинткевича отвлёк Гольдмана от созерцания латинских букв. — Что-то вы ко мне безо всякого предупреждения явились. Случилось что?
Аптекарь склонил голову набок и подозрительно сощурил маленькие глазки за тонкими дымчатыми стёклами очков.
— Пока что ничего не случилось, но всё может произойти. Я к вам по делу, пан Зинткевич.
— Тогда проходите, любезный, раз уж всё так серьёзно, как вы здесь рассказываете.
— Вы же знаете, я бы не посмел, если бы…
Аптекарь одним жестом руки остановил Гольдмана, который уже собирался всевозможно аргументировать свой приезд.
— Идёмте со мной, подальше и от греха, и от посторонних глаз. — Тощий аптекарь открыл неприметную дверь и засеменил впереди, ежесекундно оборачиваясь и указывая путь, чтобы гость не успел ощутить себя в средневековье на фоне стоящих вдоль стен механизмов то ли для производства лекарств, то ли для пыток.
Наконец они пришли в маленькую, похожую на келью, комнатушку без окон.
— Здесь нам никто не помешает. Говорите.
Зинткевич так пытливо вглядывался в лицо Гольдмана, что, казалось, он хочет прочитать все сокровенные мысли, и даже те, о которых не всегда говорят священнику. Гольдман занервничал и резким движением протянул Зинткевичу пакет из плотной почтовой бумаги.
— Возьмите.
Зинткевич спрятал обе руки за спиной, по-птичьи склонив голову набок, спросил:
— Пан Гольдман, вы теперь подрабатываете разносчиком бандеролей?
— Пан Зинткевич, мне сейчас не смешно, и попрошу вас не ехидничать
